Category: литература

Category was added automatically. Read all entries about "литература".

write

Amra Senáin, I

Ирландская средневековая литература — одна из самых могучих по объему в своей категории, но, как водится, здесь многое не сохранилось. Не сохранилось не только по той причине, что погибли рукописи (так, предположительно, случилось с некоторыми ирландскими сагами, которые мы знаем по названиям). Дело обстояло еще хуже: литературная продукция на ирландском в VI–VII в., по-видимому, по большей части просто не записывалась. Времена стояли неофитские, ирландцы придумывали первые в мировой истории методики обучения латыни как иностранному, предзаказывали новые релизы Исидора Севильского, переписывали последние сохранившиеся рукописи Горация и готовились воспитать и послать на континент сначала Колумбана со товарищи, а потом Иоанна Скотта Эриугену. Между тем с вернакулярной точки зрения это был ого-го какой период — во-первых, критический для становления древнеирландского языка (предыстория которого в итоге лежит в глубоком тумане), а во-вторых, весьма бурной интеллектуальной и художественной активности, о которой мы можем догадываться только по единичным проявлениям. Те самые люди, которые, по-видимому, написали латинские «Гесперийские речения», были соседями по монастырю Вергилия Грамматика и еще не начали оставлять на полях рукописей очаровательные стишки про котов и птичек — к этому, похоже, особую склонность проявляли те, кто грустил среди варваров на континенте, — решительно смешивали традиционные и заимствованные поэтические приемы и создавали не очень красивые по современным стандартам, но весьма оригинальные тексты.

Самый знаменитый образец поэзии такого рода — приписываемое поэту VI–VII вв. Даллану Форгалу на редкость неудобопонятное «Чудо Колума Килле» (чудо здесь — обозначение панегирического жанра). К этой зияющей высоте я пока подступаться боюсь, тем более что со временем старшие коллеги обещают выпустить том литпамятников, посвященный исключительно данному тексту. В ожидании я решил начать с менее славного и обсуждаемого, но при этом датирующегося приблизительно тем же рубежом VI–VII вв. и приписывающегося тому же Даллану Форгалу «Чуда Сенана». Издавший его в начале ХХ в. пионер современной кельтологии Уитли Стоукс счел гимн достаточно темным, чтобы оставить его без перевода. Подозреваю, здесь обошлось не без перфекционизма, поскольку по крайней мере первая строфа прочитывается без особого труда — можно было и поделиться. Надеясь, что вдруг из остального тоже удастся надергать смысла, я начал потихоньку чудо читать. По мере продвижения попробую выкладывать сюда результаты в виде перевода с какими-никакими комментариями. Начну с более позднего прозаического пролога и все той же первой строфы.



Amrad Senáin maic Geirrchind inso.Collapse )

sun

pluralis poeticus

     «Переносное слово (metaphora) — это несвойственное имя, перенесенное с рода на вид, или с вида на род, или с вида на вид, или по аналогии. <...> С вида на род — [это, например], „...Тысячи славных дел свершены Одиссеем“, ибо „тысячи“ есть [частный случай от] „много“, и поэтому это слово употреблено здесь вместо „много“».
     Поэтика», перевод М. Л. Гаспарова)


     Между тем на обратной стороне карточки выдач, вложенной в книжку (вся отчетность у нас теперь ведется через компьютер), было следующее...Collapse )
moon

(no subject)

     Главное воздействие худлита идет через образы. Поучения скучны, аллегории понятны не всем, символы надо долго и муторно объяснять. В разной степени жизнеподобные, образы заставляют ассоциировать себя с ними. И как только у меня в жизни наступает трудная минута, я тут же начинаю ассоциировать себя с героями-неудачниками. Это достаточно легко, их любят живописать: Писемский, Франзен, Фаулз, Эме, тот же Тургенев и многие другие. И такое, знаете ли, отчаяние захватывает, отчасти эстетическое, отчасти просто бытовое, что хоть волком вой.
     Но вот незадача — я ведь не неудачник. И совсем не потому, что у меня в жизни все складывается удачно. Отнюдь не все, хоть я и родился в Москве, а не в Либерии, съедаю за день больше мяса, чем средний китаец за месяц, и учусь на третьем курсе истфила РГГУ, а не попираю кирзовыми сапогами плац под Тамбовом. Просто я не могу так мерять свою жизнь, подводить сразу и навсегда такой загадочный итог. Хоть сейчас мне и совсем не весело, но в моей жизни уже было такое, что делает ее не бессмысленной, пускай даже она закончится прямо сейчас. И итог будет подведен, только когда она закончится.
     А положение неудачника — это всегда как будто почти уже совсем поздно, и при этом человек раз за разом закрывает на это «почти» глаза и идет куда глаза глядят, мечтая лишь о том, чтобы поскорее все закончилось. Мне не раз говорили, что вечно хвататься за это почти — вещь почти что глупая и ненадежная, но за этими словами стоит та же замкнутая на себя уверенность, что и моя уверенность в высшей ценности таких попыток. Ведь даже отказываться от чего-то, стоя на своих двух ногах и смотря по сторонам, делая выбор самостоятельно, куда слабее травмирует. Та первая уверенность безнадежности и может при определенном раскладе сделать человека «неудачником», вторая же — никогда, разве что совершишь нечто такое, что вынесет тебя во тьму и скрежет зубовный, хотя и это не может лишать надежды.
write

литвед

     «Что такое (филология) литературоведение?» — спрашиваете вы. «Филология — это служба понимания», — отвечает Сергей Сергеевич Аверинцев. «Что это такое?» — спрашиваете вы?
     Вариант ответа.
     Что такое филология? — Это по факту набор текстов, созданных филологами — другой формы существования сей науки сегодня нет и пока не предвидится.
     Что такое текст, написанный филологом? — В пределе, это текст, который состоит из двух частей. Одна часть естественным образом представляет собой цитаты. Назовем это текстом курсивом. Другая, соответственно, текст самого филолога или текст без курсива. Предельная, завиральная, недостижимая задача филолога заключается в том, чтобы текст курсивом стал для читателя филологического текста столь же понятным, сколь и текст без курсива. Выше головы, понятное дело, в данном случае не прыгнешь
     Но как, скажете вы, ведь мы же не получаем от текста без курсива эстетического удовольствия! Где же здесь истинное литературоведение как наука о духе (geisteswissenschaft, если по умному)? Между тем век изучения небезызвестного поэта Гесиода в рамках небезызвестной школы немецкой классической филологии прошел под лозунгом, что Гесиод — не очень себе поэт. Это не значит, конечно же, что литвед о хороших поэтах Гомере и Еврипиде был хуже качеством (даже напротив, скорее), но факт остается фактом.

     UPD: Додумалось: разумеется, в пределе текст без курсива будет не нужен (по крайней мере, для уже существующих текстов курсивом). И мы исчезнем.
write

компенсация

     В том, чтобы очень много работать по плану, нет поэзии. Ты знаешь, что должен сделать это и это к такому-то сроку, и ты делаешь это, напрягая все усилия и выкрадывая по часу в день, чтобы поболтать и посидеть в сети. А потом, ближе к ночи, забываешь нарочно обо всем и сидишь в сети до двух, чтобы не все твое время уходило на работу по плану. Жесткое сочетание цели и времени, наложение сразу нескольких целей и нескольких сроков — каша в голове и ощущение того, что функционируешь бесцельно, нарабатывая стаж и ожидая выход на пенсию. И когда все это заканчивается (то есть возникает перерыв), приятное облегчение заставляет улыбаться, но не приносит настоящей радости, потому что помнящий свое неуместное состояние организм упорно хочет списать потраченное время как потерянное.
     Но голь на выдумки хитра, и отсутствие поэзии в такие периоды как никогда хочется компенсировать поэзией извне. В редкие моменты я так же ревностно читал украдкой от самого себя стихи.
write

топ-5

     Обещанный топ-5 умертвий

     5. Павел Бешметов — «Тюфяк» А. Ф. Писемского. Бывают в искусстве такие герои, про которых с первой секунды понятно, что они в конце умрут. Я, например, так и не смог понять, какую тайну мог устраивать фон Триер из финала «Танцующей в темноте» — там с первой минуты было непонятно только то, как и отчего она умрет (говорю абсолютно честно, хотя вот для мамы действительно стало неожиданностью). В русской литературе такую тему разрабатывали разные демократы вроде Григоровича («Деревня») или Решетникова («Подлиповцы»), на которых фон Триер, кстати, кое в чем похож. Бешметов из той же серии, хотя его изначально неживой статус мотивирован скорее психологически, чем социально, да и понимается потом ретроспективно. Но он действительно создается, этот статус, и когда безвольного, всем надоевшего героя, которого уже вынесло из сюжета, скручивает за три дня холера, как последнего кретина (кем он в тексте и является), это выглядит одновременно жизненно-нелепо и мотивированно.

     4. Мадам Бовари — «Госпожа Бовари» Г. Флобера. Самый популярный персонаж из ваших списков, друзья, Анна Каренина. Но это как-то очень нарочито-осуждаемо и мимолетно, на мой вкус. Здесь же все долго, отсраненно, обстоятельно, жутко и мотивированно.

     3. Король Конаре — «Разрушение дома Да Дерга». Когда-нибудь я буду большой и умный и напишу длинный текст о том, почему я так люблю этот текст. Но все равно вы его не читали, так что сейчас пусть будет.

     2. Виконт де Вальмон — «Опасные связи» П. Шодерло де Лакло. Представьте себе, как в течение всей книги персонаж подробно и обстоятельно рассказывает вам о том, как он соблазняет, компрометирует, развращает, интригует, домогается, демонстрирует свое почти что всевластие над почти что всем вокруг. И вот, он совершает очередной премерзкий поступок, собирается убить на дуэли несчастного придурковатого юнца, которого использовал раз и другой. На протяжении 400 страниц зло уверенно и не без изящества торжествует. «Господин ваш племянник (боже мой, почему должен я причинить столь мучительную боль такой почтенной даме?), господин ваш племянник имел несчастье пасть сегодня утром в поединке с господином кавалером Дансени. Мне совершенно неизвестна причина их ссоры, но, судя по найденной мною в кармане господина виконта записке, которую я имею честь вам препроводить, он, по всей видимости, не является зачинщиком. А по воле всевышнего пасть суждено было ему!» — Скажу честно, гениальный поворот от дискурсивного торжества зла к дискурсивному торжеству добродетели (дальнейшие письма будут в основном от этой тетушки; все злодеи теперь только со стороны). С такой легкостью и изяществом избавиться от главного говорителя — надо уметь. Я не могу понять как, но все это тоже мотивированно. Тема для курсовой?

     1. Гектор — «Илиада». Кажется, единственный герой, смерти которого мне действительно жалко. Ну и мотивированно все, естественно.
write

Ворон к ворону летит

     И стойкий диалектик Альфред де Виньи туда же:

     Poésie, il se rit de tes graves symboles.
     Ô toi des vrais penseurs impérissable amour !
     ...
     Ce fin miroir solide, étincelant et dur

     (Поэзия, они смеются над твоими символами. Ты истинная любовь настоящих мыслителей! ... Это тонкое зеркало, сверкающее и твердое...)
write

dance macabre

     Чтение романов века XIX-го оказывает на голову то вредное влияние, что переводит ее из состояния рабочего в состояние эстетическое. Например, друзья, какой у вас топ-5 смертей главных героев в мировой литературе? Свой я уже составил, но сначала чур вы.
write

Друзья, если есть возможность,

     никогда не читайте переводную поэзию. Из «Опыта о человеке» Поупа:

     Ты хочешь вместо глаза микроскоп?
     Но ты же не комар и не микроб.
     Зачем смотреть нам, посудите сами,
     На тлю, пренебрегая небесами...

     Между тем в оригинале:

     Why has not man a microscopic eye?
     For this plain reason, man is not a fly.
     Say, what the use, were finer optics giv'n,
     To inspect a mite, not comprehend the Heav'n?

     что, согласитесь, куда изящнее и умнее.


     UPD: Нет, друзья, это просто труба, а не перевод. Поуп о другом писал в доброй половине строк :-(.
write

много текста

     В жанре literary criticism есть один почти узаконенный гон. Это рассказ о том, что делает великих писателей истинно великими. Естественно, никакого общего закона не вывели, но есть некоторые общие места, более или менее признанные всеми. Одно из таких суждений — вневременная ценность произведений истинно великих писателей. Произведения, не истинно великие, устаревают. Авторы же шедевров — это наши вечные современники, тексты которых снова и снова заставляют забыть о том, что они жили еще тогда, когда те деревья, которые потом будут большими, еще даже желудями не были, ну и так далее.
     Но это, естественно, гон. По той простой причине, что авторы, которые кажутся нам современниками, совсем нашими современниками не являются, а те авторы, которые действительно могут отобразить в своих текстах что-то реально современное, обычно до уровня писателей истинно великих (существование таких писателей совсем даже не гон) не доползают.

     Например, есть у нас начало английского XVIII века. Главные прозаические авторы — образцовый гений Дэфо и образцовый не совсем гений Свифт. И второй — Свифт — порой может быть гениально современен (о том, что он по-настоящему предсказал открытие двух спутников Марса, что безумно, но факт, речь не идет), например, вот так.Collapse ) И вообще, живописуя пороки и недостатки рода человеческого Свифт всегда если не современен, то хотя бы достоверен.
     Другое дело Дэфо. Он, знаете ли, живописует настоящего Человека, каким он одновременно должен быть в силу дарованных ему Господом способностей и быть не должен, потому что не стоит потакать своим дурным наклонностям (см. недавний пост с цитатой). Но это ведь все вранье. Не было таких людей, и не устраивало им Провидение таких ситуаций (в виде нескольких предупреждений, а затем страшной, но очень удобной для написания воспоминаний кары). И Англии такой не было, и Бразилии такой не было, и котики морские не водятся в тех широтах, где, как высчитывал Крузо, находится его остров, и не мог он там существовать так там, как существовал. А теперь главное: и не мог он так думать, и не может современный человек так думать, и никогда нам не понять этого героя, который с легкостью может продать в рабство товарища по несчастью с тем условием, что его через десять лет освободят, буде он примет христианство (он ведь и на остров свой попал по пути в Гвинею за рабами для своей плантации). Это человек, который двадцать страниц обыскивает корабль в поисках гвоздей и инструментов, а еще через двадцать страниц упоминает, что нашел там собаку, которая потом была его спутником многие годы. Это не забывчивость, это тематическая подача материала. Теперь так учебники пишут, как этот герой думает. Он ведь не совсем пропащий в глазах Бога был, ибо сумел и на своем сидении на острове денег заработать — протестантская трудовая этика как она есть.
     То есть вы рубите фишку? Это роман об идеальном, но не вообще идеальном, а идеальном конкретного места и времени — начала XVIII века, нам там места нет, в этом идеальном, потому что нам туда не надо. Дэфо и его герой нетолерантны, безжалостны и скучны (помните, от чего отказался Крузо, убегая от отца в бесконечные плавания?), у них какой-то свой Бог, непохожий на нашего, свой путь преуспеть и образ преуспеяния. И об этом написан роман. И оторваться очень сложно.
     Потому что это замкнутый целостный художественный мир, пусть это звучит кондово. Пространство, куда мы глядим, как в хрустальный шар, и видим там чудеса. Настоящие чудеса, которых мы не понимаем и никогда не поймем, а не как у Свифта, которого легко можно засунуть хоть сегодня рядом с Шендеровичем, если дать ему полчаса, чтобы освоиться (и выучить язык; с какой скоростью их Гулливер учил, а?). А у Дэфо только какие-то яркие блики в весьма тяжелой и монотонной форме. Но яркие-яркие.
     Там, кстати, тоже есть действительно вневременные вещи: страх и высочайшее нервное напряжение, в основном. Кораблекрушения, выбраться на берег из-под волн, остатки стоянки людоедов...
  • Current Music
    John Coltrane - A Love Supreme, pt. 3: Pursuance