Афанасий Никитин, попав в Индию, быстро начал, не будь дурак, собирать местный фольклор:

«А еще есть в том Аланде птица гукук, летает ночью, кричит: „Кук-кук“; а на чьем доме сядет, там человек умрет, а захочет кто ее убить, она на того огонь изо рта пускает. <...>

А обезьяны, те живут в лесу. Есть у них князь обезьяний, ходит с ратью своей. Если кто обезьян обидит, они жалуются своему князю, и он посылает на обидчика свою рать, и они, к городу придя, дома разрушают и людей убивают. А рать обезьянья, сказывают, очень велика, и язык у них свой. <...>

А Цейлон — пристань немалая на Индийском море, и там на горе высокой лежит праотец Адам».

Как известно, святой Патрик изгнал из Ирландии змей (Nine hundred thousand reptiles blue, // he charm'd with sweet discourses // And dined on them at Killaloe // in soups and second courses). Кроме того, там почти нет летающих-и-кусающих насекомых. Зато есть клещи. В один день я вытащил из себя сразу троих. Впрочем, они милашки: не переносят, как считается, никаких заболеваний, совсем крохотные и даже не пытаются оставить в тебе свой торс, когда тащишь их за ноги.

В основном ирландские виды делятся на две категории: благородно-серые и яростно-зеленые. Вот оба варианта. (Иниш Мор и Килларни, соответственно.) Цифра во втором случае не улавливает, к сожалению, всю зеленость.

Окно церкви VIII века выходит на луг, где пасется лошадь со своим ребенком, остров Иниш Мор:

В Лондоне это называется dog litter, в городе Портраш это называется dog waste, в городе Каслрок это называется dog foul. Cледите за обновлениями, всем привет.

Я успел побывать уже достаточно много где, но всегда мечтал попасть в Англию — в Лондон, Оксбридж, хоть куда-нибудь. И теперь, когда с боями (отказ, апелляция) была добыта шестимесячная мультивиза, я отправлюсь прямиком в чудный город Белфаст. Оттуда далее в Кольрейн и затем на юг через границу, так что жаловаться не на что, но ирония судьбы, как говорится, налицо.

UPD: Небольшая махинация с билетами, и перед Белфастом я таки гуляю пару часов по берегам Темзы.

Вот Аполлена стал эмир молить. И Тервагана, Магомета с ним...

(«Песнь о Роланде»)

Безбожный же царь Мамай, видев свою погыбель, нача призывати богы своа: Перуна, и Салавата, и Раклиа, и Гурса (Хорса), и великого своего пособника Махмета.

(«Сказание о Мамаевом побоище»)

Дэвид Бирн однажды жаловался в своем блоге, что американская пресса теряет из-за кризиса слой профессиональных корреспондентов на местах, и сравнивал это с ситуацией 80-х: тогда из музыкальных компаний стали увольнять не столь уж, казалось бы, нужных сотрудников среднего звена (т. е. тех, кто занимается делом), оставляя себя и технических работников. То же, кажется, происходит и у нас: в двух местах, где я выполняю в меру техническую работу с текстом, по разным причинам удалилось мое непосредственное начальство — собственно редакторы, которые за качество текста отвечают.

Ирландские тексты, которое я сейчас читаю, считаются собранием фрагментов. Действительно по большей части там по две длинных — четыре коротких — строки, но никакого ощущения фрагментарности нет (предыдущий-то текст наверняка полный, но там пуант, что редкость).

15. Федельмид — тот король, для которого дело одного дня —

без битвы сменить правителя в Коннахте и разграбить Миде.

16. Прекрасно это, о сын Келлага, о внук Брана:

твои пурпурные щеки, твои кудрявые волосы,
                            твои светлые глаза, подобные кристаллу.

Не уйдет от тебя великая слава, покуда появляется на море пена.

Филологического порядка ради: светлые (glass) глаза, может быть, синие или зеленые; плюс все в единственном числе: щека, глаз — для волос употреблено слово «верхушка» (barr), уже, вероятно, не воспринимавшееся как метонимия.

Хвалебный ирландский стих приблизительно VIII в.:

Много [видно] островов Мод,

если забрался на Агли.

Много ног у мухи,

много сокровищ в Ирландии.

Много звезд на небе,

много волн в море.

Больше [людей] в свите Домнала.

С Агли — сегодня гора называется Кроа Патрик (букв. «Патрикова куча») — действительно открывается чудесный вид на множество островов в заливе Клью.

Ольстерские анналы, запись за 435 год: «Смерть Бресала, короля Лейнстера».

Запись за 436 год: «Или теперь — смерть Бресала».

Слово lóig 'теленок' имело второе значение — 'милый, любимый'. Поэтому в панегирике король Лугадь, аллитерация обязывает, lóig. Но когда в более позднем тексте не называемый по имени персонаж сравнивается с быком, он уже конечно, «не теленок, который лежит, слабый, на месте», а бычара бычарой.

Красивый пример, показывающий, что мифологическое содержание в культуре бывает, так сказать, разного уровня. В своей работе «Эпическая поэзия в Древнем Израиле» ( . ) У. Кассуто реконструирует на основании многочисленных отсылок в пророческих книгах и в псалмах эпос о борьбе Бога с взбунтовавшимся чудовищем — повелителем моря, которого Господь побеждает и усмиряет. Аналогичные сюжеты прослеживаются и в других ближневосточных литературах (Мардук и Тиамат), в первую очередь в угаритской; можно выделить множество совпадений даже на уровне лексем и фразеологии. При этом, как отмечает исследователь, какие-либо аллюзии на это предание начисто отсутствуют в Пятикнижии. Вероятно, сюжет о борьбе Бога с могущественным противником, близкородственный сюжетам соседей о борьбе богов друг с другом, воспринимался составителями Торы как языческий и лживый. Кассуто указывает на фрагменты текста, которые, по его мнению, могут служить указанием на полемику с этой легендой: когда в начале Книги Бытия кратко сообщается, что «сотворил Бог рыб больших», это должно продемонстрировать, что большие рыбы (tannin, слово для обозначения того самого морского чудища у пророков, этот же корень в угаритских текстах) знали свое место и о бунте даже не помышляли.

При этом еще в начале ХХ века Дж. Дж. Фрэзер в своих статьях, которые потом были собраны в книгу «Фольклор в Ветхом Завете» ( . ), показал, что многие сюжеты Книги Бытия и всего Пятикнижия имеют многочисленные параллели в мифологических традициях самых разных народов (Ю. Е. Березкин на основании своей базы говорит, что параллели эти преимущественно африканские). Но поскольку данные сюжеты воспринимались естественно (как «правда») и не указывали слишком прямо на языческие воззрения соседей, они никуда и не делись. Часть более архаической мифологии потом, по-видимому, вернулась через вытесненный за пределы книжной традиции «народный иудаизм» в Талмуд.

По смыслу вроде ничего особенного, но звучит непреодолимо прекрасно, «Стоглав»:

«Злые ериси кто знает их и держится: рафли, шестокрыл, воронограй, остромий, зодей, алманах, звездочетье, аристотель, аристотелевы врата и иные составы и мудрости еретическия и коби бесовские <…> и в те прелести веруючи многих людей от Бога отлучают и погибают».

«...наиболее пещерная антисемитская литература в России существует в двух вариантах, ультрадешевые издания с плохой полиграфией для провинциального юношества и роскошные подарочные издания для ветеранов спецслужб».

(Дмитрий Бутрин. Авторское право на службе свободы)

Основываясь на том, что у древних греков и древних индийцев стих обозначался словом «стопа» (pāda / πούς), а поэт порой метафорически представлял свое произведение как какую-нибудь конструкцию из дерева (корабль или колесницу), Мартин Уэст делает следующее предположение:

«Если древнейшим [терминологическим] смыслом слова „стопа“ была строка или стих длиной до двенадцати слогов, какой образ стоял за ним? Индийские филологи объясняли это представляя строфу как четвероногое животное. Но это не очень хорошо подходит для строф из трех строк. Если мы попробуем подыскать что-нибудь, что могло бы одинаково прочно стоять на трех или четырех ногах, лучшим примером будут изделия плотника — трех- или четырехногий стул или стол. Обычное греческое слово для стола, τράπεζα, означает 'четырехногий', и авторы комедий шутили на тему четырехногих треножников и треногих τράπεζαι. Это объяснение „стопы“ как метрического термина спекулятивно, но оно очень хорошо согласуется с пониманием поэта как плотника». [West 2007]

Теоретическое осмысление другого рода, на сей раз изнутри традиции:

«В нашем распоряжении имеются рассказы-мемораты, записанные в IX в., в которых фигурируют джинны-вдохновители [ранних арабских поэтов]. Так, со слов известного филолога ал-Асма'и (ум. между 825 и 831 гг.) передается история, в которой некий человек рассказывает, что он остановился в гостях у одного племени во время своего путешествия, когда потерял дорогу. Его накормили, а затем шейх попросил одного из юношей прочесть стихи. Человек узнал стихи ал-Хутай'и, а юноша признался, что является его, ал-Хутай'и, джинном-покровителем». [Куделин 2007]

В одном ирландском панегирике объект восхваления поэтично именуется «бананом»: bānān (необычное стечение двух долгих «а») — 'сияющий + благородный'. Жалко, что у них не было усилительной редупликации, а то и ананас получился бы: *ānān as... — «благороднейший, который...».

О тибетской клерикальной цензуре:

[Исполнение Эпоса о Гесаре носит религиозный характер; это подтверждается тем, что оно происходит в том числе] во время погребальных церемоний — обычай, зафиксированный у хоров и нголоков Ребконга (Амдо). Перед исполнением подготавливают площадку, присыпанную поджаренной ячменной мукой (цамбой). Слушатели рассаживаются вокруг. Бард исполняет эпос в течение нескольких дней. Рассказывают, что раньше на муке становились видны следы копыт коня Гесара. Таким образом, можно сказать, что рецитация вызывает материальное присутствие героя.

[Примечание:] Этим поверьем объясняется тот факт, что несмотря на защитный характер исполнения «Гесара», оно запрещено в некоторых районах представителями желтошапочного буддизма с центром в Нечунге. Дело в том, что божества — защитники веры Пехар и Чамсинг (он же Бекце) были побеждены Гесаром. Рецитация «Гесара» запрещена потому, что она вызывает присутствие Гесара, а это опасно для Пехара и других божеств.

(Stein R.-A. Recherches sur l'épopée et le barde au Tibet. Paris, 1959.)

Континентальные кельты знали толк в пиаре. Название племени битуригов (Bituriges) означало, по-видимому, «повелители мира».

У полулегендарного короля Лейнстера Лабрайда Лонгсеха был весьма твердый распорядок. Как говорится в посвященном ему и другим представителям его рода стихотворении 7-го, где-то, века,

Каждый понедельник он устраивал гибельную битву с Фергусом,

каждую среду срубал лес, каждую субботу осушал болото.

As yet the trembling year is unconfirmed,

And Winter oft at eve resumes the breeze,

Chills the pale morn, and bids his driving sleets

Deform the day delightless...

(J. Thompson, The Seasons)